Как сформировался современный национализм

Ян Петржак не озабочен тем, какой вид может иметь арка, которую он хотел бы видеть на знак столетия польской победы над большевиками в 1920 году, пишет The Economist.

Единственное его требование: она должна быть выше 237 метрового Дворца культуры и науки, который для польского народа распорядился построить Сталин.

Петржак — пожилой мужчина с седыми волосами и густыми кущуватими усами, а еще популярный сатирик, больше всего известный благодаря патриотической песне, которая стала гимном «Солидарности» в 1980-х. Администрация Варшавы не обращает внимания на его мечты про триумфальную арку, но у него есть поддержка партии «Право и справедливость», которая формирует национальное правительство. Она будет символом, говорит он: «Молодежь... будет знать, что Польша побеждала. Это будет как Трафальгарская площадь».

Варшавская битва действительно была славной. Польская армия, столкнувшись с откровенной угрозой поражения, чудом остановила наступление большевиков на столицу. Автор этой статьи в браке с женщиной из семьи, где до сих пор хранят память о том, как под дедом Леоном в бою убили 17 лошадей. 20 лет спустя поляков выстраивали и расстреливали в Катынском лесу. Русский офицер, которого ранее пожалел Леон, отплатил добром, предложив выбрать между пулей или ГУЛАГом. Леон попросил сохранить жизнь, хотя офицер советовал другое.

Память — это не только знак отваги и страданий в прошлом, но и приоритеты современности. Польша сейчас охвачена новым национализмом. Петржак говорит, что ПиС, которая пришла к власти в 2015-м, — это первое правительство, что хорошо служит полякам. Его предшественники ответственны за «долгую традицию предательства» в пользу Германии и России. Не так давно на ежегодный парад ко Дню независимости выходило несколько сотен человек. В ноябре 2017-го 60 тыс. поляков шли рядом с двумя группами радикальных националистов и баннерами про «чистую кровь» и о том, что «Европа будет белой или безлюдной». Куда не глянь, всюду видны расцвет национализма. Иногда он проявляется через самопровозглашение наций, которые требуют права определять собственное будущее. Как Каталония в Испании, Курдистан в Ираке, Шотландия в Британии, Биафра в Нигерии. А чаще в смещении к популистскому и реакционному правого фланга. «Альтернатива для Германии» выиграла 94 места в Бундестаге. Марин Ле Пен из «Национального фронта» получила треть голосов на президентских выборах во Франции. Националисты пришли к власти в Венгрии, Австрии, Чехии, а также Польши. В Британии после референдума про Brexit его сторонники «вернули себе контроль» или по крайней мере делают вид, что сделали это. Турция ведет себя воинственно, Япония отказывается от пацифизма, Индия заигрывает с приматом индуизма, Китай мечтает о славе, Россия находится в состоянии войны.

Но больше всего поражает сдвиг к национализму в США. Америка была первой страной, которая объявила себя независимой от какого-либо суверена, кроме собственного народа и Конституции. Она всегда видела себя отдельно от других. Но на протяжении большей части ее истории эта исключительность была проявлением самолюбного универсализма — остальной мир со временем перейдет на такую же модель, считали в США. Теперь в стране президент, зацикленный на нативизме, который видит Америку не ведущей державой, а державой, которую другие оставили позади. И он обещает вернуть ей величие.

Читайте также: Мир без надзора США погружается в хаос. Америка проснись

Людей, которые легко пересекают границы, чувствуют себя свободно в различных культурах и процветают от того, этот новый национализм беспокоит. Они считают, что он препятствует мирным странам торговать, взаимодействовать и совместно работать над проблемами мира. Но склонны думать, что он пройдет, как лихорадка. Новый национализм, может, и отдаляет день, когда различия между нациями наконец сотрутся, но это не означает, что он никогда не наступит, думают они.

Однако это слишком легкомысленное восприятие нынешних тенденций. Национализм — наследство эпохи Просвещения. Он встроился в мировую политику полноценнее и успешнее, чем любой из продуктов этой эпохи, таких как марксизм, классический либерализм, даже промышленный капитализм. И это не случайность. Национализм останется надолго. Если отбросить тревоги космополитических элит, то национализм — это не обязательно плохое явление. Как и религия, он может проявлять как лучшее, так и худшее в людях. Может вдохновлять добровольно объединяться ради общего блага. Или же наполнять страшное чувство собственной правоты, что приводит к вражде и несправедливости.

К сожалению, новый национализм питает параноидальное нетолерантное измерение этой идеологии. В его глазах каждый «гражданин мира» — «гражданин без места» (так шутила британская премьер Тереза Мэй). Если «граждане мира» называют националистов фанатиками, то последние считают первых предателями. Это превращает политику на испытание на лояльность. Когда нации воспринимают друг на друга с пренебрежением, то мировой порядок, сшитый вместе после Второй мировой по лидерству Америки, начинает расползаться. А геополитика превращается в массовую драку.

Чтобы понять, к чему это ведет, надо посмотреть, чем является национализм и как он работает. Что связывает скинхеда, закутанного в флаг св. Георгия, с бабушкой, которая размахивает перед королевой «Юнион Джеком»? Когда глава ПиC Ярослав Качиньский в прохладный вечер вторника раскачивает очередное массовое собрание, рассказывая о теории заговора, то что руководит каждым человеком в аудитории, которого он призывает к личной лояльности, присущей древним временам? Когда человек отказывается разговаривать с незнакомцами в автобусе, то что заставит его отдать жизнь за них на поле боя? Ответ кроется в политике, философии и психологии. Но начинается он с истории.

Нации существуют веками. А национализм достиг совершеннолетия где-то в полдень 20 сентября 1792 года в северофранцузском Вальми.

Произошло это во время боя, так же возведенного в ранг мифотворческого в истории как Варшавская битва, когда французские добровольцы стали перед первоклассной армией прусских регулярных формирований под командованием герцогабрауншвейгского. В критический момент генерал Франсуа Келлемарн нацепил шляпу на острие своего меча и крикнул: «Vive la nation!» («Да здравствует нация!»). Лозунг эхом повторял батальон за батальоном. Эта волна привела граждан-солдат к триумфу.

Это была первая победа во Французских революционных войнах, посвященных нации, а не королю. Она вдохновила Национальные учредительные собрания в Париже положить конец монархии. Шокированная Европа начала осознавать, что посланное Богом правление королей действительно завершается. Строй, который пришел на смену монархии, строился на трех философских утверждениях.

1. Легитимность не спускается от Бога, а от людей. Мыслители вроде Жан-Жака Руссо и Джона Локка через укоренившееся чувство национальности, особенно заметное в Англии, объясняли, как отдельные граждане имеют право свободно объединяться в нацию, защищать ее и действовать ей на благо. За три года до битвы при Вальми статья III Декларации прав человека и гражданина постановляла: «Источником всего суверенитета является нация. Ни одна группа или лицо не может осуществлять власть, которая не исходит непосредственно от нации».

2. Правительство — это не просто соглашение между отдельными лицами, а выражение общей воли нации. Как утверждал Руссо, индивидуальные права могут уменьшаться, а государство осуществляет свою власть во имя коллективного. Ученые никак не придут к согласию относительно того, что он имел в виду: ограничение индивидуальных прав или защита их от большинства. Но правительства до сих пор пользуются этим принципом на благо и во вред.

3. Каждая нация другая. На момент, когда Наполеон нападал на своих соседей, претензии Франции на распространение универсальных ценностей свободы и равенства между «братскими народами» в глазах остальной Европы походили больше на наглые завоевания. Немецкие мыслители тогда обращались к философу Иоганну Готтфриду Гердеру, который настаивал на том, что каждая нация формируется собственным уникальным опытом, а ее истинная сущность вырастает из истории, культуры и расы. Поэтому французы не могли навязывать собственное видение свободы и равенства. Ведь только немцы могли лучше знать, что эти идеи значат для сил и территорий, из которых в конце концов сформируется Германия.

Национализм скользит между этими тремя утверждениями. Патриоты с флагами, которых пробивают на слезу Олимпийские игры и стихи Киплинга, налегают на историю и культуру, но не так обращают внимание на общую волю народа. Гражданские националисты из стран вроде Бразилии, Америки или Австралии, в которых в основном живут потомки иммигрантов, пропагандируют универсальные ценности и пример того, как до них доходили их нации. Они заигрывают с понятием общей воли Руссо, призывая новоприбывших ассимилироваться, но осторожно подходят к другим расам и культурам. Этнические националисты из расы и истории выкапывают политику, которая приносит индивидуальную свободу в жертву воле большинства.

Кто-то пытается выбрать только хорошее из этой путаницы, а плохое — нет. Мыслители вроде Джорджа Оруэлла и Эли Кедури утверждали, что патриотизм, когда он толерантный, дружелюбный и умный, не имеет ничего общего с национализмом. Так думать удобно, ведь это как бы отделяет адекватных людей от фанатиков, которые слепо цепляются за превосходство собственной нации. Но то, что для одного человека является патриотизмом, может вращаться ограничением прав другого. В 1917 году индийский писатель Рабиндранат Тагор сетовал на то, как «народ, что любит свободу, сохраняет рабство в большой части мира с удобным чувством гордости за выполненный долг». Истинные английские патриоты не замечали вреда, который причиняли.

Покойный ирландский политолог Бенедикт Андерсон называл современные нации воображаемыми сообществами. Воображаемыми, потому что люди в них объединяются, не зная и не узнавая друг о друге. Собственно благодаря этой силе воображения доктрина вроде национализма, что, по сути, является современным явлением, может ощущаться как нечто такое, что глубоко укоренено в прошлом. Нынешние польские националисты вспоминают про Речь Посполитую в период расцвета в конце XVII столетия, которая тогда была одной из крупных европейских сил. Зимбабве называется в честь руин, заброшенных за сотни лет до того, как колонизаторы сформировали границы страны. Немецкие националисты XIX века романтизировали племена, которые воевали с римскими легионами: отсюда девы с копьями и неуступчивые герои Вагнера.

Сегодняшние нации в каком-то смысле являются плодами национализма, а не национализм является созиданием наций, как могут утверждать националисты. Десять лет назад в Польше было несколько журналов, которые писали про историю. Теперь с десяток. Варшавская битва (и другие выдающиеся моменты) прославляется на футболках, которые выпускает известный бренд Red is Bad («Красное — это плохо»). С такой богатой историей делать подобные вещи нетрудно. Но в мифотворчестве может быть место и чистой выдумке. На некоторых вещах Red is Bad героические поляки борются с киборгами-нацистами и рыцарями Тевтонского ордена, что нарисованы в образе злых персонажей из «Властелина колец».

Манипуляции историей и культурой имеют долгую традицию. Французская армия разбила пруссов при Вальми благодаря скорее профессиональным стрелкам, а не гражданам-добровольцам. Дипонегоро, которого индонезийцы славят как национального героя за сопротивление голландским колонизаторам в XIX столетии, намеревался завоевать Яву, а не освободить ее. Андерсон отмечал, что Дипонегоро, кажется, не имел представления о том, кто такие голландцы, как и никакого желания выгонять их. Когда Италия объединилась в 1861 году, только 2,5% населения говорило на литературном итальянском. Ведущий патриот Массимо Д'Азельйо провозгласил: «Мы создали Италию, теперь мы должны создать итальянцев». Куда там Гердеровским уникальным сообществам, связанным языком и культурой. Этот процесс создания нации может и не быть источником насилия и ненависти. Писатель и публицист Саймон Уиндер преувеличивал, когда несколько месяцев назад сказал на радио BBC, что «национализм всегда начинается с народных танцев, а заканчивается колючей проволокой». Но сбиться на такой путь очень легко, особенно когда национализм заражен теориями расовой чистоты. Когда он толкнул нацистов на «защиту» этнических немцев в соседних странах и позволил построение концлагерей и газовых камер. Этот призрак преследует понятие национализма до сих пор.

Но национализм также освобождал угнетенные народы и с такой же регулярностью разжигал антисемитизм. В XIX столетии под щитом Австро-Венгерской и Османской империй либералы и радикалы строили движения национального освобождения. После Первой мировой, когда американский президент Вудро Вильсон выступил в защиту принципа национального самоопределения, эти новые нации, щурясь, вышли на солнце. Процесс обычно сопровождался национальными гимнами, что напоминали Верди (но не дотягивали).

После того как европейцы приняли явление самоопределение, начало национально-освободительных движений в африканских и азиатских народов было только вопросом времени. Британский академик Джеймс Мейелл отмечает, что европейские потуги могли удерживать империи столько, сколько верили, что подданные их империи — варвары, которые не принадлежат к людям, которые претендуют на права. Когда же аргументы европейцев обернули против них, их великие империи развалились под весом собственных противоречий.

Так родился новый интернационализм. Космополиты, одинаковые в достоинстве и разные только по национальным нарядам, удовлетворенно поглядывали на ООН. Они увидели мир наций, которые, по словам писателя XIX века Эрнеста Ренана, «служат общему делу цивилизации, и каждая держит одну ноту в этом концерте человечества». Либеральный мультикультурализм нес в себе отголоски такого самого чувства, обещая такой сильный и легитимный гражданский национализм, что «разные народы» Гердера смогут двигаться вперед, будучи его частью, отдельные и объединенные вместе.

Много движений (самое последнее — марксизм) имели целью преодолеть понятие нации. У одного это не получилось. Делегаты Славянского конгресса в середине XIX века не понимали друг друга, поэтому им пришлось перейти обратно на немецкий. Панарабизм и негритюд не смогли объединить Ближний Восток и Африку. «Исламское государство» и «Аль-Каида» вместо того, чтобы создать постнациональный халифат, раскололи суннитский ислам.

Самая амбициозная попытка деактуализировать национализм — Европейский Союз. Он успешен в том смысле, что сейчас война между членами ЕС немыслима. Но европейское национальное государство не исчезло, как надеялись некоторые из его пионеров. Национальные правительства до сих пор руководят в Брюсселе, национальную машину трудно демонтировать, а институты стран вроде СМИ или бюрократии так просто не остановить. Кажется, что кто-то где-то всегда хочет держаться за власть.

Зато с крахом империй по миру распространился Вильсоновский принцип самоопределения. Философия, в которой суверенные нации и исключительно сами способны сказать, что им подходит, встроенная в фундамент ООН, Бреттон-Вудской системы и в целом международного права. Остальное вытекает из них.

Национализм действительно так слился с фоном, что его трудно заметить, кроме периодов, как наше настоящее, когда начинается кризис.

Чтобы зайти в московский офис Александра Дугина, надо сначала пройти через зеркальные двери. Лифт такой маленький и заюрмленный, что можно услышать, как от кого пахнет вчерашней водкой. На этаже Дугина надо пройти бесконечными полуукрашенными коридорам, спроектированными, кажется, так, что постоянно надо поворачивать налево. Сам Дугин, высокий и аскетичный, с зачесанными назад волосами, кажется гостем из XIX столетия. Его идеи очень влиятельные среди русских националистов. Они крайне странные и мистические (в частности, о Владимире Путине как про некоего царя, в котором сосредоточилась идентичность всех россиян). «Для нас царь — это субъект, и мы народ этого субъекта, — говорит он загадочно. — Права человека — это права царя».

Некоторые его соотечественники с этим не согласятся, предполагает Дугин. Но все же настаивает: если бы пришлось заново представить воссоединение с Крымом как священное право России, эта идея нашла бы широкую поддержку. Аргументы всегда одинаковые: когда Запад пытается навязывать то, что считает универсальными правами человека, демократией и верховенством права, этим он попирает российский образ жизни. Запад мог бы отвязаться от нас, говорит он. «Но вы никогда не отцепитесь... Вы думаете, что все должны быть такие, как вы».

В этом Дугин однозначно прав. От окончания Второй мировой Запад проповедует, что свобода, закон и демократия — универсальные ценности (The Economist поддерживает эту позицию). Большая часть мира в этом не уверена.

После распада Советского Союза американский политолог Френсис Фукуяма написал, что человечество дошло до конца истории, ибо единая система верований, что остается, — либеральный демократический капитализм. Под руководством США Запад энергично распространял это видение: как через официальную внешнюю политику, так и через ОО и аналитические центры. Его инструментами убеждения были преимущественно пример и поощрение: до реформы в экономике, дерегуляции, приватизации. Бывало (как в бывшей Югославии, Ираке и Ливии), что он применял силу.

Но после падения коммунизма либерализм не был единственным наследием эпохи Просвещения, что оставалась нам. Фукуяма делал свои прогнозы без учета национализма, который, по его мнению, должен был ослабнуть и исчезнуть. Но как немцы в XIX веке считали, что лозунги Французской революции о свободе, братстве и равенстве были камуфляжем для французских завоеваний, так и лидеры России, Китая, Индии, Турции и других усматривали в распространении Западом универсальных ценностей циничный план, имеющий целью подорвать их правления и амбиции.

В Европе XIX столетия немцы настаивали: только они могут определить, что лучше для Германии, которую они строили. Так же нынешние националисты заявляют в духе Дугина, что их ценности отличаются от западных, но имеют такое же право на существование. Новый уверенный средний класс, скажем, в Индии или Китае часто с этим соглашается. Многие из его представителей хотят уважения, а не поучений о том, как себя вести.

Попытка оттолкнуть западный универсализм поразительно успешна. Международный уголовный суд (МУС), который распахнул свои двери в 2002-м, и доктрина R2P («Обязанность защищать»), согласованная ООН в 2005-м, должны были воплотить новый консенсус, который обозначил бы конец истории: полицейским в преступлениях против человечества должно бы с тех пор выступать международное сообщество. Но МУС оказался разочарованием, а R2P вышла в употребления. Этнические чистки народа рогинья в штате Ракайн в Мьянме в этом году наделали много шума, но после того было мало действий. Пока голод и болезни пируют на остатках Йемена, растерзанного бессмысленной войной, мир слишком занят тем, что смотрит в другую сторону.

Когда-то в таком случае вмешались бы США. Но проводник универсальных ценностей пережил драматические изменения настроения. Госсекретарь США Рекс Тиллерсон сказал в этом году своим растерянным дипломатам, что его приоритеты — безопасность и экономика. Продвижение американских ценностей, сказал он, превратилось в «бремя».

Дональд Трамп очень однозначно выступил на Генеральной ассамблее ООН в сентябре 2017-го: «Мы не надеемся, что различные страны будут разделять одинаковые культуры, традиции или даже системы управления. Но мы надеемся, что все нации будут выполнять две ключевые суверенные обязанности: уважать интересы собственных народов и права каждой другой суверенной нации».

Чтобы понять, насколько Трамп сдал позиции, стоит оглянуться на две мировые войны, которые привели американских лидеров к мысли, что они должны сделать мир безопасным для собственной страны. Это предполагало создание масштабных альянсов, основанных на демократии, верховенстве права и открытой экономике. Это был самый могущественный союз в истории, он основывался на активном гражданском национализме, что отстаивал западные ценности. Пропагандируя теперь мир, что определяется кровью и территорией, Трамп отказался от совместной цели. А если каждая страна будет определять собственные ценности, благодаря чему сохраняется единство альянса?

Новый национализм не просто настаивает на разнице между странами. Он питается злобой внутри их. Социальный психолог из Варшавского университета Михал Билевич объясняет эту злость агентностью — способностью человека контролировать собственную жизнь. Национализм определяется не патриотическим порывом, говорит он, а самооценкой. Лояльность к нации, если она наложена на уверенность и доверие, способствует альтруизму. Зато чувство разочарования и несоответствия окружению обычно приводят к нарциссизму.

Люди, которым не хватает (или вовсе не имеют) агентности, ищут в национализме подтверждение того, что они, в какой-то собственный способ, не хуже других, а то и лучше. Просто мир не проявляет к ним того уважения, на который заслуживают. Они быстро идентифицируют тех, кого считают «на своей стороне», и проявляют презрение к другим, говорит Билевич. В то же время зациклены на мыслях о том, какими видятся в глазах других. Их мир — это мир немецкого нациста и специалиста по конституционному праву Карла Шмитта, который считал такой конфликт фундаментом политики как внутри наций, так и между ними: «Специфика политики в том, что... [конфликт] между другом и врагом». По мнению Шмитта, политики — разновидность гражданской войны. Все сводится к преданности.

Ниже описана разница между альтруизмом и нарциссизмом:

взгляд в будущее — раскапывание прошлого
взаимная выгода — нулевая сумма
общность — исключение другого
сотрудничество — сплочение против другого
улучшение — борьба
оппоненты дополняют — оппоненты являются предателями
иммигранты добавляют разнообразие — они угрожают нашему образу жизни
общность ценностей — общность расы и культуры.

Альтруист признает неоднозначное прошлое, благодарит за блага настоящего и всматривается в лучшее будущее. Нарцисист восхваляет славное прошлое, сетует на страшное настоящее и обещает прекрасное будущее — такая себе американская горка, где настоящее на самой низкой точке.

«Граждане без места» правы, когда называют источником нового национализма экономическое неравенство. Но основной силой здесь является не столько абсолютная бедность, как сравнительная потеря агентности. Нарцистические националисты Билевича чувствуют, что изменения в экономике, обусловленные глобализацией и технологическими прорывами, все больше играют против них. Их тяжкий труд (реальный или кажущийся) не вознаграждается. Тем временем элиты, которые служат сами себе, и меньшинства, которые в фаворе у элит, действительно имеют привилегированный доступ к богатству и власти. Бюрократы, помешаны на политкорректности, дают иммигрантам работу, жилье и места в школах. Тем временем преданность националиста нации, что, как он считает, тянется от поколения к поколению, вознаграждается издевками и пренебрежением.

Ощущение бессилия и опасности многих людей в развитых странах свидетельствует о том, что забыт один важный урок. В книге «Ill Fares the Land» («Земля страдает»), которую британский историк Тони Джадт написал перед смертью в 2010-м, говорится о том, как послевоенные демократии заполонил страх, что фашизм или большевизм может еще раз очаровать массы. Демократия такая хрупкая, думали они. И были настроены никогда больше не повторить ошибок 1914-1945-го. Поэтому попытались сделать так, чтобы экономики росли в способ, что обеспечит выгоду всем причастным, а также социальное страхование тем, кто не мог участвовать в экономическом процессе. Карл Маркс верил, что рабочему классу нужна революция, чтобы добиться справедливости. Западные демократии дали ему взамен социальное государство и «Большое общество».

Джадт утверждал, что эта система разваливается. Он критиковал рыночные реформы 1980-х за обогащение элит за счет остальных людей и за разрушение ощущения, будто все плывут в одной лодке. Но не проявлял достаточного пессимизма в отношении некоторых других аспектов. В порыве осуждения ринколюбов Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер, которые стояли во главе США и Британии в 1980-х, Джадт не учитывал того, как расточительные бюрократические системы, которые не реагировали на жалобы людей, даже в лучшие дни своего европейского оплота часто подводили тех, кому должны были помогать.

Джадт перед смертью предупреждал: «Мы вступаем в эпоху тревог: экономических, физических, политических». Политики-популисты, которые почти всегда являются националистами, эксплуатирующие эти тревоги. Заявляя об «особой связи с народом», они раз за разом выдают нарративы про коррумпированные элиты, нечестных иммигрантов, лживые СМИ и злые заговоры. Соцсети, которые усиливают гнев, служат идеальным инструментом для распространения их месседжей. Филиппинский президент Родриго Дутерте имеет «компьютерную армию», которая распространяет его полуправду. Трамп через Twitter выдает собственную классификацию на друзей и врагов в стиле Шмитта. Найджел Фарадж из Партии независимости Соединенного Королевства раздувает обиды и недовольство.

Часто популисты относятся к крайнему правому спектру. Эдмунд Фосетт, который специализируется на политической философии и много лет писал для The Economist отмечает, что правые всегда бунтовали против созидательного разрушения, которое обеспечивает прогресс. Либералы (в британском понимании) пытаются справиться с изменениями за толерантность, образование, улучшение материального положения и гарантии того, что ничьи интересы не будут доминировать над другими. Тем временем консерваторы, чтобы сдержать беспорядок, обращаются к традиции, иерархии, подчинения, протекционизму и устоев. Некоторые из них никогда не отказывались от мысли, что только сильная этническая культура и мощное правительство могут гарантировать их безопасность. Такие люди составляют хребет нового национализма.

Социологи рассказывают историю крестьянина по имени Владимир. Однажды к нему спускается Бог и говорит: «Я исполню одно твое желание. Можешь загадать, что захочешь, и я тебе дам». Владимир начинает радоваться, но тогда Бог озвучивает условие: «что ты выберешь, я дам твоему соседу в два раза больше». Владимир расстраивается и думает. А тогда щелкает пальцами и восклицает: «Я знаю, Боже, пожалуйста, забери у меня один глаз!».

В каком-то смысле Владимир уже был слепой. Он зациклился на статусе и не смог смириться с тем, что его соседу могло бы житься лучше него. Пусть даже пришлось бы самому пострадать.

На примере выбора Владимира социологи объясняют якобы нерациональное поведение субъектов психологических экспериментов. Но есть соблазн экстраполировать этот образ мышления на националистов, зацикленных на собственной величестве. Вам может казаться, что ответом на экономические тревоги должны быть школы, дороги и прочие улучшения условий для граждан. Но новым националистам больше нравится триумфальные арки, а не велосипедные дорожки. Впрочем, монументы дают временное облегчение для их заниженной самооценки. Национализм мешает четко мыслить, потому что превращает политику на шмиттовское противостояние между друзьями и врагами, а не на реализацию совместных проектов участниками с разными мировоззрениями.

Снова и снова национализм делает выбор, которым наносит самому себе вред. Когда Владимиров достаточно, то и выбор каждого из них будет питать еще и еще один. Националистические лидеры очень чувствительны к тому, что поражает их гордость. Но менее чувствительны к факту, что у других стран тоже есть своя гордость. Польша, например, конфликтует с важнейшим союзником — Германией. Турция критикует своего крупнейшего торгового партнера — ЕС. Венесуэла в погоне за революцией Боливара подошла к краю пропасти.

В таком контексте британское голосование за возвращение себе контроля видится бунтом англичан (или, если точнее, англичан за пределами Лондона), которые выбрали Brexit. Уэльс с небольшим отрывом проголосовал за выход из ЕС, а лондонцы, шотландцы и северные ирландцы — против.

Ирландский журналист Финтан О'Тул считает, что этот бунт продемонстрировал неготовность англичан признавать ослабление своего статуса. Когда английскость укреплялась благодаря Соединенному Королевству и политике великих потуг. Но оба потеряли актуальность. Передача суверенитета Брюсселю казалась еще одним шагом к посредственности. Впрочем, О'Тул говорит, что английский национализм наивный. «[Англию] слишком долго окутывали защитные одеяла британскости и империи, поэтому ей не пришлось испытывать себя в реальных условиях жизни XXI века в статусе глобальной экономики среднего размера», — считает он.

В переговорах с остальными в ЕС и мире, Британии придется еще раз сдавать собственный суверенитет, но при этом уже смириться с потерей влияния. Он испарился после ее решение отказаться от членства в евросообществе. Британия никогда не осуществляла открытых подсчетов, действительно ли Brexit сделает ее богаче. Любого, кто высказывал сомнения в этом во время кампании за Brexit, обвиняли в недостаточном патриотизме. После голосования такие сомнения уже квалифицируются как полноценная измена.

Еще большее значение имеет то, что национализм Трампа означает для США. В упомянутой ранее речи на Генассамблее ООН он описывал мир, в котором каждая страна заботится о себе сама, «мир гордых, независимых наций, которые принимают свои обязанности, ищут дружбы, уважают других и прилагаемые к общему делу в интересах всех, к будущему достоинства и мира для людей этой прекрасной Земли».

«Плюрализм национального фанатизма», как один мыслитель назвал такую систему, действительно может привести к стабильному миру. Консервативный британский философ Роджер Скрутон считает, что нациям проще жить друг с другом, чем религиям. Ради мира и безопасности необходимо самоопределение, утверждал Джон Стюарт Милл.

Но достаточно ли этого? Для институтов, которые формируют мир и помогают ему действовать бесперебойно, нужен порядок, гарантированный Америкой, а также решительность других. Готовность Трампа отказаться от этой системы может нанести ей непоправимый вред.

Как пример можно взять его решение выйти из Транстихоокеанського соглашения о ЗСТ в начале президентства. Во время кампании Трамп подверг уничтожающей критике торговый пакт 12 стран, называя его неблагоприятным для Америки. Частично это обусловлено его убеждением, будто у США лучшие переговорные позиции в двусторонних форматах, а отчасти его желанием унизить своего предшественника, который пропагандировал соглашение.

Отказ от соглашения не просто навредила американской экономике, а ударила по безопасности Азии. Она могла бы создать канал для влияния на китайскую экспансию: привлечь его к нынешним институтам и таким образом устранить причины, через которые Пекин мог бы их саботировать. Трамп заявил, что его действия продиктованы желанием сделать Америку снова великой. Зато подвел союзников и пригласил Китай к формированию мира.

Зарубежная политика Трампа в определенной степени оставляет место для коллективных обязательств. Один из примеров — ракетный удар после правительственной газовой атаки на гражданских в Сирии. Но доминируют в этой политике все же структурные выходы США из Транстихоокеанського соглашения о ЗСТ и Парижского соглашения о противодействии изменениям климата. В конце концов мир может оказаться без ведущей силы впервые с 1945 года. Тогда тревоги и нестабильность наберут глобального масштаба. Это можно сравнить с Европой XIX века после краха Наполеона. Тогда почти 100 лет Меттерных, Талейран и Каслри, а также следующие после них государственники удерживали деликатный баланс и избегали войн континентального масштаба даже за различных обстоятельств для наций.

Повторить этот дипломатический подвиг было бы чрезвычайно трудно. В отличие от нынешних лидеров европейцы XIX века исходили из единой интеллектуальной традиции. Британия в статусе сильнейшей силы смещала свое влияние так, чтобы ни одна другая страна никогда бы не подумала, что может доминировать за счет войны. В мире 2017-го уже никакая страна не способна играть эту роль. Тогда не было Twitter или круглосуточных новостей, поэтому государственникам было проще говорить об уступках за бренди и сигарами. Европейские силы XIX века конкурировали друг с другом, строя империи. Сейчас этого варианта больше нет.

Европейский мир рухнул в 1914-ом. Частично это произошло потому, что Германия переросла систему, которая ее сдерживала. Нынешний мир тоже будет проходить испытания, ведь США придется приспосабливаться к амбициозному Китаю. Обещание Трампа сделать Америку снова великой дела не облегчит. В отличие от XIX века некоторые нации имеют ядерное оружие. Это заставит сосредоточиться на сохранении мира. Пока эта тактика не перестанет работать.

13 октября 2017 года в 14:00 48 человек должны были стать гражданами Канады. Судья Альберт Вонг, сам иммигрант, пригласил их в тот день в Научный центра Онтарио.

Жители большинства стран, которые рождаются гражданами, считают, что иммигрантам повезло, если они туда попали. Но Вонг поблагодарил его 48 новых соотечественников за жертву, которую они принесли, покинув свои дома. Впоследствии Ясмин Ратанси, депутат местного совета, отметила: Канада имеет ожидания в отношении своих граждан, что те будут делать свой вклад в общество, уважать женщин и подчинятся верховенству права. «Вы должны сделать так, чтобы Канада гордилась вами так же, как вы гордитесь Канадой», — сказала Ратанси. Потом, когда все съели по куску торта, некоторые представители народа оджибве пригласили новых граждан присоединиться к ним в племенном танце в зале, где проходила встреча. Канада по-своему очень националистическая. И канадская его разновидность, как и любая другая форма определенного национализма, может отталкивать. Но все же страна должна чему-то поучить наш непрочный мир, даже если иногда скатывается в самодовольство и морализаторство.

В странах, что развиваются, все более многочисленный новый средний класс хочет собственные комплекты «гражданской» одежды, а не коллекцию плохо сидящего идеологического секонд-хенда с Запада. Он еще не решил, присоединяться ему к конкурсу красоты либеральных демократий так, как надо им, или отказаться от этого и шагать дальше в одиночестве. На Западе националисты тоже должны выбрать. Позволят ли они втянуть себя в захват триумфальными арками, славными жертвами и зацикленностью на лояльности или предательства? Примут ли граждане разновидность национализма, что дает возможность чувствовать себя комфортно с собой и с миром вокруг?

Канада намекает на возможное решение таких конфликтов между гражданским и этническим национализмом. Ее политика склоняется к солидарности. Писатель Майкл Адамс, который в своей новой книге утверждает, что революция Трампа невозможна к северу от американской границы, также отмечает: премьер Канады должен побеждать в городах. А в них не победишь, если ставить исключительно на голоса белых. То, что канадцы наблюдают в США, только усиливает их открытость. «Мы глобальные и становимся большими ксенофилами», — говорит он.

150-ю годовщину своей конфедерации страна отметила свежими, нецеремонными празднованиями без ностальгии. В столице Оттаве на канале Ридо, который является одним из объектов мирового наследия, состоялись гонки конькобежцев. Французская уличная театральная труппа развлекала толпу исполинскими фигурами-куклами. Канада, хоть и позже, чем положено, признает, что неправильно обошлась с коренными народами. Световым шоу признана священная важность Шодьерских водопадов для племени алгонкинов и помечено конец промышленной эксплуатации фонтанов. Главный организатор праздника в городе Гай Лафламм признает, что в стране еще остаются проблемы с расовой дискриминацией. «Но мы построили довольно образцовую модель», — говорит он.

Эта модель одобряет разность и вознаграждает сотрудничество. Канадцы любят говорить, что холодные зимы заставили их работать вместе, чтобы выжить. Квебек, где годы предубеждений против французов усилили независимые настроения, заставил канадцев согласиться с тем, что должно оставаться пространство для более чем одной культуры на равных началах. Результат — мозаика, а не «плавильный котел». Канадцы нашли способ почитания культурных различий, заворачивая их при этом в всеобъемлющую толерантность. Это не выбор между культурной исключительностью и моральной универсальностью, а доброкачественная смесь того и того.

Ближе к окончанию церемонии предоставления гражданства бывший премьер Пол Мартин встал, чтобы обратиться к людям, которые приехали в его страну со всей планеты. Он сказал, что им теперь лепить и улучшать Канаду. Поздравил судью Альберта Вонга с тем, что у него лучшая в мире работа. И рассказал про своего отца, который, будучи государственным секретарем в 1967 году, открыл границы Канады для иммигрантов из-за пределов Европы. «Это было правильно. И сейчас правильно», — подытожил Мартин.


...
  1. Последние новости
  2. Популярные новости

Популярные новости сегодня

Шенгенская виза: категории и оформление рейтинги Украины
Реклама

Это интересно...

Соглашение об ассоциации

Мероприятия в ЕС

О нас

Метки