Чего политический ислам может достигнуть в современном мире?

«Мертвые, при смерти или под арестом». Так участник «Братьев-мусульман» в Египте описывает состояние своих собратьев из некогда ведущего в мире исламистского движения, пишет The Economist.

После Арабской весны 2011 года «Братья-мусульмане» выиграли первые в Египте свободные выборы; в начале 2012-го они уже стояли у власти в стране. Но вскоре оттуда их устранили военные под руководством Абдель Фаттага аль-Сиси и при поддержке массовых протестов. Четыре года назад в августе нынешний президент Египта аль-Сиси окончательно разгромил это движение на площади Рабаа аль-Адавия. Сегодня те его участники, оставшиеся в живых или на свободе, сбежали или прячутся.

Впрочем, транснациональное движение «Братьев-мусульман», которое дало начало многим другим исламистским партиям в регионе, до сих пор пугает авторитарных политиков Арабского мира. Доказательств далеко искать не надо: достаточно посмотреть на конфликт с Катаром. Египет, Саудовская Аравия, Объединенные Арабские Эмираты и Бахрейн разорвали дипломатические и транспортные связи с этой крошечной газовой монархией, требуя, чтобы она прекратила поддерживать «Братьев», закрыла дружественный к движению телеканал «Аль-Джазира» и вытурила турецкие войска со своей территории, потому что Турцией руководит Партия справедливости и развития (ПСР), которая вдохновляется идеями «Братьев». Все эти страны утверждают, что «Братья-мусульмане» — террористическая организация, которая угрожает взорвать установившийся порядок.

В том, что «Братья» вызвали насилие и что члены этой ассоциации планировали теракты, никто не сомневается. Труднее сказать, лежит ли насилие в основе движения. Хассан аль-Банна, который основал его в городе Исмаилия на северо-востоке Египта в 1928-м, призвал к постепенным реформам, но заигрывал и с более радикальными участниками. Саид Кутб — ведущая фигура среди «Братьев» в 1950-х и 1960-х годах, был сторонником вооруженного сопротивления нечестивым правителям. Современный исламизм (который в целом можно определить как конструирование государства, которое руководствуется исламскими принципами) вырос из этих дебатов и начал разветвляться в различных направлениях. Его современные воплощения и разновидности — это такие несхожие между собой группы, как миролюбивая тунисская Партия возрождения и «Исламское государство» («ИГ»), непримиримое джихадистское движение, которая называет членов «Братьев-мусульман» отступниками. Нынешние египетские «Братья» расколоты на тех, кто принял тактику конфронтации, в частности на тех, кто одобряет насилие, и на тех, кто предпочитает более мирные подходы.

Саудиты и другие страны, которые давят на Катар, утверждают, что весь спектр политического исламизма находится за гранью допустимого (хотя некоторые из них и вступали в тактические союзы с исламистами в Палестине, Йемене и Сирии). Другие — среди них и западные государства, которые не поддались на призывы назвать «Братьев-мусульман» террористической организацией, — считают, что кое-где следует провести разграничительную линию.

Сделать это не так легко. После выборов внешне умеренные и демократические исламисты слишком часто оказываются ни умеренными, ни демократическими и подтверждают тезис о том, что их преданность демократии вряд ли идет дальше принципа «один человек — один голос — один раз». Впрочем, некоторые исламисты действуют в политической жизни — и даже возглавляют правительства — умеренно и эффективно.

Однако можно сказать, что исламисты единственные, кто пытается внести религию в государственную жизнь. В Индии правящая Народная партия «Бхаратия джаната парти», БДП) придерживается определенно индуистского национализма. В Израиле есть целый ряд партий, которые стремятся к созданию более явно еврейского государства. В Европе есть немало христиан-демократов, которые серьезно воспринимают обе части этого названия. В Америке программа Республиканской партии провозглашает, что если «данные Богом, естественные, неотъемлемые права» вступают в конфликт с «правами, предоставленными государством, судом или человеком», то преимущество всегда должна быть за первыми. «Они говорят то, с чем могут согласиться все исламисты», — считает Натан Браун из Университета Джорджа Вашингтона.

Сначало было...

Однако ислам уникальный по меньшей мере в одном измерении. Если Моисей был лидером без государства, а Иисус — диссидентом, которого государство казнило, то пророк Мухаммад был политическим лидером, который основал государственный строй, и это отражено в священном писании мусульман. «В Коране содержатся четкие, непосредственные предписания: от того, как выполнять наказание худуда (за преступления вроде кражи), до конкретных правил наследования», — пишет Шади Хамид из Института Брукингса в своей книге «Islamic Exceptionalism» («Исключительность ислама»). Отсюда гордое заявление «Братьев»: «Коран и есть наша Конституция».

Впрочем, хотя в Коране есть конкретные инструкции относительно наследования и других моментов, в вопросах организации государства он туманный и расплывчатый. В одной суре Мухаммаду предписано советоваться с членами общины, в другой он имеет над ними абсолютную власть. Разногласия начались сразу же после смерти пророка. Его ближайшие последователи не могли решить, выборной или наследственной должна быть должность халифа, который должен был стать лидером — преемником Мухаммада. Этот спор впоследствии и привел к расколу на суннитов и шиитов. Коран не требует установления халифата. Но «в традиционной мусульманской мысли он считался неотъемлемой частью ислама, который на целые века не умышленно политизировал религию», — пишет Мустафа Акйол, автор книги «Islam without Extremes» («Ислам без крайностей»). Более тысячи лет образцом исламского государственного устройства были наследственные халифаты, где в одной фигуре сливались религиозная и светская власти. К современному исламистскому движению привели распад Османской империи и республиканской Турции от халифата. Мусульмане, униженные колониализмом, а тогда неудачами социализма и национализма (в этих условиях местные автократы пытались использовать ислам с пользой для себя), стремились разумной альтернативы, которая могла бы вписаться в современный мир, где доминируют национальные государства и выборы. Такую альтернативу предложили «Братья-мусульмане».

Демократии в предписаниях Мухаммада не было, поэтому Банна отверг ее как чужеземное заимствование. С ней отпали и политические партии, и даже современное арабское государство. Но, кроме того, он представлял себе, что движение к исламскому государству будет происходить поэтапно, и на каждом будет нужна другая тактика. Поэтому в начале исламисты не обязательно отмечали божественной цели, и даже принимали участие в выборах, если это могло укрепить их позиции в долгосрочной перспективе. Некоторые из последователей Банна приняли демократию как составляющую всех этапов этого процесса. Но критики упорно твердили, что большинство исламистов в глубине души — противники демократии и такими и останутся.

Это одна из призм, через которую следует рассматривать ПСР и ее импозантного лидера Реджепа Тайипа Эрдогана. Когда последний основал ПСР в 2001 году, он, казалось, представляет новый вид исламистов: кое-кто называл его «облегченным вариантом исламизма», он ориентировался на свободу и свободные рынки. После первой победы на парламентских выборах 2002 года партия Эрдогана протолкнула демократические реформы, подчинила себе турецкую армию и укрепила признание государством прав человека. Ее считали перспективным образцом для других исламистских партий.

Однако Эрдоган постепенно сосредотачивал власть в своих руках. Он подмял под себя государственные СМИ и выжил критиков из правительства, войска и судов. Либеральных членов ПСР, как бывшего президента Абдуллу Гюля, оттеснили от власти. Провальная попытка государственного переворота в июле 2016‑го закончилась тотальной зачисткой. Арестовали десятки тысяч врагов (настоящих и вымышленных), а также и журналистов. Общественные организации были запрещены, госслужащие уволены, доступ к некоторым интернет-ресурсам заблокирован. В апреле конституционный референдум (сфальсифицированный, по словам критиков) дал турецкому президенту еще большую власть.

Турция — аргумент № 2 для тех, кто выступает против внешне умеренных исламистов. Египет — аргумент № 1. Мохаммед Мурси из «Братьев-мусульман», который стал президентом в 2012 году, изначально сеял несогласие и проводил изоляционистскую политику. К концу своего первого года в президентском кресле он указом освободил себя от правовых ограничений. Затем протащил Конституцию, против которой выступали светские политики, и заполнил правительство исламистами. На момент переворота, который его отстранил от власти, большая часть общества была уже на стороне армии.

Сейчас звучат заявления, что эти последствия (успех нелиберальных сил в Турции и провал нелиберальных сил в Египте) были прогнозируемыми и даже неизбежными. Но стоит посмотреть на них в контексте. До появления СПС на политической сцене Турции четыре предыдущие исламистские партии были запрещены или в результате переворота, или решением суда. ПСР оставалась под угрозой такого же сценария после того, как пришла к власти. Секуляристы в армии, что составляет часть турецкого «глубинного государства», пытались не допустить ее кандидата на президентские выборы 2007-го. Через год генеральный прокурор Турции обвинил ПСР во враждебности к светскому государству и почти добился ее запрещения. Далее было множество других политически мотивированных атак на правящую партию, а тогда упомянутая выше попытка переворота.

В Египте «Братья» столкнулись с похожим противодействием со стороны «глубинного государства» военных, судей и чиновников. Полиция отказалась патрулировать улицы, что повлекло за собой всплеск преступности. Работники служб газо - и электроснабжения создавали искусственные отключения электроэнергии и дефицит топлива. Судьи, назначенные предшественником Мурси, объявили результаты выборов недействительными.

Меньшинство дает отпор

Эти проблемы не оправдывают авторитаризма, обнаруженного Эрдоганом и Мурси. Но они могут помочь лучше понять его, чем разговоры о нелиберальную сущность их идеологии. «Исламистские партии обычно приспосабливаются к своей политической среде», — утверждает политолог Марк Линч из Университета Джорджа Вашингтона. Исламисты после победы на выборах опасались, что секуляристы попытаются свергнуть их правительство, поэтому решали захватить как можно больше власти. Отсутствие глубоко укоренившихся демократических традиций лишь ухудшал положение. Проблема с ПСР, по словам Акйола, не в том, что партия слишком исламистская: «Она просто оказалась слишком турецкой».

В других странах исламистские партии и дальше участвуют в выборах. Региональные ответвления «Братьев-мусульман» в Иордании и Кувейте, вытерпев многолетние репрессии, получили неплохие результаты на парламентских выборах в прошлом году. Ответвление «Братьев» в Марокко Партия справедливости и развития (ПСР) — победило на двух последних парламентских выборах в этой стране и возглавляет нынешнее правительство. Исламистские организации не с орбиты «Братьев» политически активные в Индонезии, Малайзии и Пакистане. Полностью отбросить предположение, что все такие силы разыгрывают задуманный Банна длинный сценарий, нельзя. Но менее вероятным представляется то, что в среде, которая не поощряет авторитаризма, он не является обязательным результатом деятельности таких политсил. Почти во всех странах, где прослеживается политическая активность исламистов, есть система сдержек, которая не дает им сосредоточить в своих руках слишком большую власть. Настоящая власть в Марокко, Иордании и Кувейте принадлежит монархам.

К тому же исламистам не обязательно побеждать на национальных выборах, чтобы выявлять свое нелиберальное влияние. В Индонезии, стране светской демократии, ни одна открыто религиозная партия никогда не пересекала черту в 8% голосов на национальных парламентских выборах, хотя большинство населения страны — мусульмане. Но избранные на местных выборах исламисты уже приняли более 400 законодательных решений на основе исламского права после того, как в 1999 году регионы получили больше автономии. В провинции Ачех запретили алкоголь, ввели требования к женской одежде, а за прелюбодеяние и гомосексуализм — телесные наказания.

Едва ли не самый тревожный знак силы исламистского меньшинства появился в апреле, когда в Джакарте популярный губернатор, христианин Басуки Чагая Пурнама (более известный как Агок), проиграл губернаторские выборы. Исламисты, сторонники его оппонента Аниса Басведана, рассказывали избирателям-мусульманам, что голосовать за христианина — харам (запрещено исламом). Когда Агок попытался выступить против этого со ссылкой на Коран, видеозапись «отредактировали» так, что создавалось впечатление, будто Агок насмехается над священной книгой. Его обвинили в богохульстве, после чего он проиграл выборы и сейчас приговорен к заключению.

Итак, на примере Индонезии видно, как демократия может усилить не либеральное меньшинство. Проведенное 2015 года Центром изучения ислама и общества (Джакарта) опрос выявил, что количество законодательных решений на базе шариата выросло в основном из-за того, что политики на местах выполняли требования консервативных мусульманских группировок в обмен на голоса. А как только Божий закон вступает в силу, человеку отменить его трудно. В провинции Ачех значительная часть общественности с подозрением относится к шариату. Но ни один из главных кандидатов на выборах прошлой весной не поставил под сомнение последние шариатские запреты, боясь общественного порицания. Поддержка исламистских законов, независимо от того, какие партии его предлагают, очень распространена в исламских странах. В Египте опрос свидетельствует, что большинство поддерживает законодательство на основе шариата, наказание за Кораном, и полномочия духовенства на подачу законопроектов. Но это нельзя назвать выдающейся чертой правления ПСР в Турции. Эта партия построила больше мечетей, открыла больше духовных училищ, ограничила продажу алкоголя и отменила запрет на хиджаб. Но она не запретила алкоголь вообще, как и не ввела ограничений относительно одежды. Фактически ПСР кажется более заинтересованной в том, чтобы руководствоваться исламом в пользу политики, а не наоборот.

Либералов тревожит осознание того, что исламисты даже в меньшинстве могут усиливать ограничения. Но это, в конце концов, опасность, с которой живут демократические государства всех видов и сортов и которую (если демократия сильна) можно преодолеть. Поэтому многие аналитики считают, что самое важное в государстве не либерализм, а выборы: нелиберальная демократия, говорят они, — это предтеча демократии либеральной. В ранее авторитарных странах демократии следует дать время на то, чтобы внедриться, а потом укреплять ее через практику. Такие аргументы часто слышали секуляристы, которые пытались вытеснить «Братьев-мусульман» от власти в Египте в 2013 году. Мол, все, что сделал Мурси, можно будет развернуть обратно через более светские правительства в будущем.

Новая модель

Если воспринимать это серьезно, то надо предполагать также, что исламисты, будучи при власти, не откажутся от проведения выборов. Яркий пример здесь Тунис. Много членов партии «Аль-Нагда» («Возрождение») мечтают о создании в стране исламского государства на основе законов шариата. Но в целом это движение, основанное и до сих пор возглавляемое Рашидом Ханнуши, проявляет умеренность и редкую готовность идти на компромисс.

«Аль-Нагда» десятилетиями страдала от светской диктатуры Зина аль-Абидина бен Али, который запретил это движение. После свержения режима бен Али в 2011 году созданная «Аль-Нагдой» партия получила большинство мест на первых свободных выборах в Тунисе. Но ее правление было неудачным: партия настроила против себя тунисцев, значительная часть которых скептически относилась к исламистам. Не на пользу ей пошло и то, что 2013-го ультраконсервативные мусульмане убили двух левых политиков.

Оппозиция правлению «Аль-Нагди» вылилась в уличные протесты, которые грозили уничтожить хрупкие демократические достижения в стране. Но вместо того, чтобы сопротивляться, как это сделали «Братья-мусульмане» в Египте, «Аль-Нагда» решила, что лучше уступить (особенно после египетского переворота). В переговорах по новой Конституции она согласилась на такие либеральные рекомендации, как, например, гарантию свободы вероисповедания. После принятия Основного закона парламентом (под скандирование парламентариев «мабрук алейна» — «приветствие нам всем») «Аль-Нагда» в январе 2014 года передал власть технократическому правительству. На следующих выборах она проиграла секуляристской партии «Зов Туниса», созданной специально для разгрома исламистов. Ханнуши немедленно создал альянс (и начал дружбу) с учредителем новой партии Бэджи Каидом Эс-Себси. С тех пор у «Призыва Туниса» раскол; но «Аль-Нагда» не воспользовалась своим преимуществом крупнейшей партии в парламенте. «В нынешней переходной ситуации нам нужен широкий консенсус», — говорит Ханнуши. Представитель «Братьев-мусульман» из Египта формулирует это по-другому: «Они научились на наших ошибках».

Сейчас Ханнуши заявляет, что «Аль-Нагда» — не исламистская партия, а нечто вроде «мусульман-демократов» похожих на европейских христианско-демократические партии. Движение отделил свою политическую партию от религиозного крыла, которое сейчас занимается только миссионерской деятельностью давах (обращение и проповедничество). Ее политикам не разрешено выступать в мечетях, а духовенству нельзя возглавлять партию. «Аль-Нагда» до сих пор черпает вдохновение в исламе, говорит Ханнуши, но «наличие религии (в обществе) не решается и не устанавливается государством». Это должно быть «явлением, что идет снизу вверх» и выборного парламента «насколько религия представлена в обществе, настолько она тогда представлена и в государстве».

Секуляристы и либералы давно надеются, что мейнстримные исламисты пойдут именно таким путем. По сути, они надеются на то, что исламисты, которые долго были протестным движением, станут менее исламистскими, столкнувшись с реалиями власти. Это поднимает другие вопросы. «Если исламистские партии после избрания должны отказываться от своего исламизма, [...] то это противоречит сути демократии — понятию о том, что правительство должно отвечать на (или хотя бы учитывать) выбор общества», — пишет Гамид.

Более консервативные члены «Аль-Нагди» недовольны направлением, которыми ушло их движение. Другие сомневаются в искренности «Аль-Нагди» и заявляют, что определяющим фактором ее умеренности является страх репрессий и бунта. Иначе говоря, такие действия партии имеют тактический характер. «Нам достается со всех сторон», — говорит Ханнуши.

Как и провал исламистов в Египте, его относительный успех в Тунисе — это в основном вопрос контекста. В отличие от Египта и Турции у Туниса нет прочной и политизированной армии. И если репрессии египетских властей в отношении революции, похоже, сделали «Братьев-мусульман» более ярыми, то в Тунисе членов «Аль-Нагди», которые из-за притеснения сидели в камерах вместе с другими лидерами оппозиции, которые переняли более либеральное мировоззрение. В каждой стране развитие исламистских движений определяли уникальные для нее вызовы. Ханнуши говорит, что не имеет никакого желания экспортировать модель «Аль-Нагди», потому что считает, что она порождена именно тунисской средой. «Но если другие решат, что наш опыт пойдет им на пользу, — отмечает он, — мы будем только рады».


...
  1. Последние новости
  2. Популярные новости

Популярные новости сегодня

загрузка...
Шенгенская виза: категории и оформление рейтинги Украины
Реклама

Это интересно...

Соглашение об ассоциации

Мероприятия в ЕС

О нас

Метки