Почему Европейский Союз не является и не должен быть Соединенными Штатами Европы

Есть много видений экономического и политического будущего Европы – которые отличаются между собой, некоторые – связаны, но отличаются друг от друга, другие – несовместимы.

Одно видение – это видение федеративного Европейского Союза, в котором европейские институты, получая власть и полномочия, выполняют много функций правительства. Новый смысл европейской идентичности заменил бы националистические ценности, которые повлекли за собой столько смертей и разрушения в 20-м веке.

Другое видение – континент рассматривается как целостность, что разворачивает военные ресурсы и международное влияние, что соответствует глобальной сверхдержаве.

И еще одна визия – конституционное урегулирование, которое не только регулирует роли национальных государств и центральных институтов Европы, но и определяет основные права всех своих граждан, выдвигая также программу либеральных реформ. Такая конституция могла бы защищать не только свободу слова и верховенство права, но и экономические права на трудоустройство, жилье и финансовую безопасность. Клуб демократических обществ, что глобально стремится содействовать ценностям открытости и плюрализма, и принимает тех, кто предан этим идеалам.

Есть также образ динамичной, дерегулированной экономики, которая характеризуется свободной торговлей и либеральным рынком капиталов. Здесь чрезмерно щедрые системы социального обеспечения, которые препятствуют развитию европейских экономик, в течение поколения реорганизовываются процессом структурной реформы.

Все эти видения имеют один общий элемент. Их видение Европы — это Европа, которая могла бы конкурировать с США. Некоторые ищут такого результата потому что любят США, другие – потому что ненавидят их. Но тень примера США является вездесущей.

Концепция Соединенных Штатов Европы также привлекательна для многих обозревателей в самой Америке. Никто не представляет, что остается возможность военного противостояния между континентами. Экономическое соревнование между Америкой и Европой предлагает возможности и угрозы и перспективы сотрудничества столь же значительные, как и перспективы конфликта. Дружественная конкурентная сверхдержава, со знакомой структурой, могла бы приветствоваться в США. Наконец имели бы ответ на известный – пресловутый – вопрос Генри Киссинджера: “Если я хочу говорить с Европой, кому мне звонить?”

Люди бизнеса в основном с энтузиазмом поддерживали европейскую интеграцию, а некоторые предпочитали Соединенным Штатам Европы. Европейские компании и их лидеры восхищались свободами и возможностями, которые ассоциировались с большим внутренним рынком США. Но этот энтузиазм уменьшился, особенно в Соединенном Королевстве. Несколько эксцентричных бизнесменов финансировали враждебные кампании с диспропорциональным их количества эффектом. И гораздо важнее было снижение поддержки европейских идеалов среди тех, которые руководят крупными международными корпорациями

Эти менеджеры прожили десятилетия, слыша повторение невыгодных сравнений экономических показателей США и Западной Европы. Они стали скептичнее к институтам Европейского Союза. Их предупреждали о европейском будущем, будет определяться старением населения и относительным экономическим спадом. Они все больше склоняются к мысли, что экономические перспективы являются розовыми кое-где. Скорее рост и, возможно, более благоприятный бизнес-климат, нужно искать в государствах Восточной Европы, некоторые из которых недавно присоединились к ЕС, а также в Китае и Индии. США остаются крупнейшим рынком в мире и продолжат удерживать это место в последующие десятилетия. Экономическое будущее, как они, эти менеджеры, по чувствуют, лежит вне старой Европой.

Однако, концепция Соединенных Штатов Европы остается привлекательной для многих европейских политиков и чиновников. За 50 лет со времени становления ЕС, образовался класс европейцев-профессионалов. Этот класс достигает значительно дальше тех, кто работает на ЕС. Он включает людей в мозговых центрах, лоббистов, ученых, регуляторов, лиц со специализированными ролям в корпорациях и финансовых учреждениях. Их умение и опыт связанные с знакомством с европейскими институтами. Каждое усиление роли этих институтов повышает их карьерные перспективы и статус.

Политикам и чиновникам из более мелких государств-членов европейской платформы предлагается определенная роль в международных делах как эмиссаров Европы, роль, которую датчане или люксембуржцы не могли ранее достичь как эмиссары Дании или Люксембурга. Для французских политиков и чиновников европейская платформа дает возможность восстановить свою роль в международных делах, которой страна когда-то пользовалась, но больше не занимает. Для немецких политиков и чиновников, европейская платформа предлагает возможность похоронить прошлое, погрузив немецкий национализм в более широкую идентичность.

Дебаты между профессиональными европейцами приправленные аббревиатурами - ECOFIN, PHARE и CFSP – и словами, наполненными специализированным содержанием – эк'ю, когезия, пилары. Другие затейливые термины напоминают приятные места, где лидеры ссорились, пользуясь щедрым гостеприимством государства, которое в то время возглавляло ЕС по его принципу поочередного председательства – Люксембургские соглашения, Маастрихтские критерии, Лиссабонские программы.

Соглашения, принципы и агенда преимущественно касаются европейских институций: отношения между Советом министров и Европейской комиссией, характер европейского председательства, и структура голосования квалифицированным большинством. Эти вопросы пекут профессиональных европейцев и почти неинтересны широкой общественности.

Образ Соединенных Штатов Европы никогда не пользовался поддержкой среди своих вероятных граждан. Население Европы низко оценивает европейские институции. Они не очень хотят дерегуляции рынков и выражают сильное сопротивление против эрозии европейского государства общего блага. Они равнодушны или активно враждебные относительно вмешательства в области внешней политики, национальной или европейской. В 2005 году электораты Франции и Нидерландов показали свое пренебрежение как к европейским, так и национальным политическим институтам, голосуя против предлагаемой европейской конституции. Эти результаты встретили с тихим облегчением в Лондоне, где неразумное обязательство провести референдум поставило Великобританию перед риском быть единственным членом ЕС, что отклонит прдложение и разочарует большинство других европейских столиц.

В 2007 году документ возродили, с косметическими изменениями, и лидеры Европы выразили мнение, что было неуместно, или же, по крайней мере, глупо выносить новый документ на вердикт европейской общественности. Кроме как в Ирландии, чья конституция требовала референдума: ирландский электорат, один из наиболее проевропейских, воспользовался возможностью снова отклонить конституцию. Комментаторы протестовали, что избиратели в основном не понимали, о чем шла речь в договоре, и это было правдой (ирландский премьер не помог делу, признав, что и сам не читал его). Но их вердикт был продуктом основополагающего ощущение, что что-то не так с процедурой, и нет сомнения, что и многие другие страны дали бы похожий результат, если бы вопрос был вынесен на всеобщее голосование.

Однако, опросы, которые показывают это пренебрежение к европейским институтам также показывают и энтузиазм относительно практических последствий интеграции. Современные европейские граждане выиграют от автобусов и самолетов, которые игнорируют национальные границы; от возможности покупать товары или собственность в другой стране без какого-либо риска или ненормированности относительно операции; от того, что нет необходимости обменивать валюту или показывать паспорт; и, сверх всем другим, от уверенности, что никогда не будет повторения катастрофических войн, которые охватывали континент в течение десяти лет прошлого века, и окрасилась не только его политикой, но и повседневностью, на значительно более долгий период. Почти все эти мероприятия по реальной интеграции является результатом конкретных мероприятий, инициированных в Брюсселе. Шенгенское соглашение устранило необходимость заграничных паспортов, а Маастрихтский договор закрыл пункты обмена валют.

Это напряжение между одобрением результата и неодобрением средств его достижения, было хорошо описана Питером Сазерлендом, выдающимся ирландским комиссаром, который стал международной фигурой из-за его успешного изложения портфолио конкуренции. “Каждый раз, когда электораты стран-членов обязаны действительно голосовать, они показывают, что обобщенная добрая воля и энтузиазм, которые свидетельствуют опросы “Евробарометра” не могут быть переведены в поддержку Европейского Союза”. Эту проблему часто описывают как европейский демократический дефицит. Такое выражение есть почти всегда прелюдией к предложению какого комплексной реформы структуры европейских институций.

Но, как показали голосования по конституции, больше демократии только выявит проблему, а не решит ее. Как продолжил объяснять Сазерленд, фундаментальная проблема проистекает из неясности, даже обмана, относительно настоящей природы европейского проекта. Хотя стремление многих профессиональных европейцев является таким, что Европа должна обрести много или все атрибуты национального государства, такой результат является ни возможным, ни обще желанным. Все же Европейский Союз является чем-то большим, чем ассоциацией стран-членов – как ООН или НАТО. Но тогда какой статус будет иметь Союз в будущем? В 1972 году, на пороге вхождения Британии в ЕС, Эндрю Шонфилд, провел серию лекций, которые описывали европейский проект как “путешествие к неизвестному пункту назначения”. За сорок лет должна была бы появиться большая ясность о пункте назначения, но не появилась. И без какого-то хорошо проартикуллируемого видения напряжение между институтами Союза и его гневных граждан может только расти.

Такое видение не может базироваться на простой эмуляции Соединенных Штатов.

Фундаментальные различия между ЕС и США

- Судебная система является важным органом формирования политики в США. Ликвидация расовой сегрегации – наверное, самое важное политическое решение за прошедшие 50 лет – было принято не президентом или Конгрессом, а Верховным судом в решении “Браун против Совета образования” и в последующих судебных решениях. В 2000 году, при более-менее равном распределении избирательных голосов, Суд выбирает Джорджа Буша президентом.

- Аборт является центральной точкой противостояния – возможно наиболее серьезной – политической проблемой в США, с противоречивыми утверждениями о право на жизнь и право на выбор. Право выбора теперь обеспечивается решением Верховного суда в 1973 году. Назначение новых судей Верховного суда с нетерпением ожидается обеими сторонами, которые надеются – или боятся, – что другой Суд отменит этот вердикт.

- Соединенные Штаты Америки имеют слабый контроль за оружием, и количество заключенных, которые, per capita, в семь раз превышает количество заключенных в Западной Европе. Большинство штатов имеет смертную казнь в своих законодательствах, и многие из них ее применяет. Все страны Европейского Союза имеют жесткое регулирование в отношении оружия и отмены смертной казни - de facto важным требованием членства в ЕС.

- США являются уникальными среди развитых стран в том, что не имеют единой системы здравоохранения.

Выдающаяся особенность этих сравнений является не просто в величине различий в процессах или результатах: она в том, что нет никакой вероятности, что политика и конституционные механизмы, которые поддерживаются на одном континенте, будут приняты на другом.

За этими сравнениями лежит центральный исторический факт. США были населены иммигрантами, которые либо отвергли культуру общества, из которого они пришли, или ушли на существенный личный риск для того, чтобы обеспечить лучшее экономическое будущее для себя и своих детей. Европа – это тот континент, откуда пришло большинство этих иммигрантов, и подавляющее большинство тех, кто имел влияние на определение культуры нового общества.

Эти различия переходят в различные требования в отношении политических институтов. Они объясняют, как ЕС требует новых видов институтов, которым нет аналогов в других частях мира. Чтобы понять ЕС и чтобы начать воспринимать форму будущего, необходимо выйти за пределы категорий, определенных национальным государством. По словам американского комментатора Филиппа Боббитта в его авторитетном обзоре веков европейской истории:

“Это, однако, ошибка воображения — предполагать, что единственным, которое может заменить национальное государство, есть другая структура с характеристиками подобными национального государства. В определенной степени довольно жалким является то, что визионеры в Брюсселе не могут придумать ничего дальноглядного, чем оснащать ЕС атрибутами национального государства”.

ЕС не имеет аналогов среди существующих институтов. Его эволюция – это развитие того, что некоторые комментаторы, как например, Роберт Купер, описали как государство постмодерна.

Постмодерное европейское государство акцентируется на социальной идентичности индивида, и отмечает идентичность в сообществах, но стремится отделить эти общие социальные ценности от агрессивного национализма. Постмодерное европейское общество является либеральным и толерантным, но его либерализм и толерантность выходят из либерального и толерантного поведения людей, а не конституционных гарантий. Эта Европа щедра к обездоленным и несчастным, признает вклад пожилых людей, сострадательная к больному, и поддерживает безработного, но выстраивает такую щедрость на социальной солидарности того, кто дает, а не на правах получателя.

Постмодерное европейское государство является представительной демократией, ее идеальный лидер является честным мужчиной или женщиной, хочет общественного блага, а не представителем коалиции заинтересованных групп, которые собрались для не вдохновляющей или объединяющей цели — а чтобы просто получить простое большинство голосов и забрать домой блага для избирателей, которые их избрали. Постмодерная европейская демократия является скорее консенсусной, а не мажоритарной. Взгляды не могут игнорироваться только потому, что они их забаллотировали, но меньшинства не наслаждаются неограниченным правом блокировать то, чего хочет большинство. Постмодерное государство – это рыночная экономика, но признает, что рыночные институты функционируют эффективно и легитимно лишь в социальном контексте. Постмодерное европейское государство – это общество, чье социальное и экономическое регулирование скорее интернализованное, а не навязанное правилами и законами и введенное в действие соревновательными процессуальным производствам.

Постмодерное государство не является национальным государством; оно очень отличное от субъектов, предусмотренных со времен Вестфальского мирного договора. Это и друг, это и много. Это Дания, это Лондон, это Франция, это Каталония, это Бавария, это Люксембург, это Германия, это Мальта, это Еврозона, это Европейский Союз и Европейская экономическая зона. Европейские институты являются, таким образом, местом, где все эти правительства взаимодействуют и толкаются за полномочия. И каждый из этих правительств будет стремиться расширить свою собственную власть за счет других.

Вряд ли надо говорить, что это неизбежное стремление получить власть является лучшим – даже если иногда менее удовлетворительно или окончательно решается в залах заседаний в Брюсселе— чем сбрасывать бомбы на столицы друг друга. Более двух веков европейской истории характеризовались разделением континента на три или четыре группировки, которые заключали непрочные и временные союзы одни против других и довольно часто отправляли свои армии, вытоптывая земли – такие, как Бельгия или Польша которые не были явно частью более крупных группировок. Почти все европейцы надеются, что эта история закончилась на развалинах Берлина в 1945-ом. И все же стоит только послушать провокационную риторику, большая часть которой направлена против анонимных других, чтобы теперь слышать по европейском континенте и в США, чтобы понять, что племенная агрессия, которая была частью человеческой природы с тех пор, как появились люди, есть недалеко под поверхностью.

В таком историческом контексте, жалобы на необоснованное вмешательство в допустимую кривизну бананов или использования воздушных шариков детьми является смехотворным – это жалобы людей, которые не имеют ничего важнее для жалоб. Одной из причин, почему Европейский парламент и Комиссия выглядят жадными к власти, является то, что они имеют ее так мало. Они не имеют никакой роли – или же очень незначительное – в сборе налогов и распределении привилегий, в обеспечении образования, здравоохранения и обороны, в предоставлении социальной помощи – а это основные вещи, что делает современное государство. Европейская сущность может наилучшим образом вести переговоры по торговым соглашениям, уменьшить барьеры на пути движения товаров, людей и капитала, регулировать авиацию и атмосферные выбросы – и это те сферы, которые на практике закреплены за европейскими институтами. Споры о точных распределений власти будут продолжаться бесконечно – как они и должны, поскольку мы имеем механизм для их мирного урегулирования.

Описанная мною образ Европы одобряет европейскую интеграцию, рассматривает европейскую идентичность в качестве дополнения к национальной идентичности, а не ее замену, и не приравнивается к “более тесному союзу” с дополнительными полномочиями для наднациональных институций в Брюсселе или Страсбурге.

Такое видение Европы начинается с признания силы европейских традиций и ценностей – ее общественной культуры, ее плюрализма, рационализма и толерантности, ее политических и экономических свобод. Но такое видение базируется на признании ключевых уроков европейской истории 20-го века – опасностей тоталитарного лидерства, потерь на националистические войны и экономических препятствий, которую несет централизованное управление. Образ – это не картина известного пункта назначения. Но она указывает направление движения.

Автор: Джон Кей | johnkay.com


...
  1. Последние новости
  2. Популярные новости

Популярные новости сегодня

загрузка...
Шенгенская виза: категории и оформление рейтинги Украины
Реклама

Это интересно...

Соглашение об ассоциации

Мероприятия в ЕС

О нас

Метки